Новости    Библиотека    Ссылки    О сайте






предыдущая главасодержаниеследующая глава

Глава вторая. Хитрый монах

 Кружится птица в вышине 
 И видит город - весь в огне. 
 Там день и ночь пылают печи, 
 Их трубы теплятся, как свечи, 
 И освещают черный дым 
 Кровавым блеском огневым. 
 

Г. Лонгфелло

Отец д'Антреколль

Отец д'Антреколль
Отец д'Антреколль

В те времена у монахов была большая власть в руках. Каждый монах принадлежал к какому-нибудь ордену. В ордене были свои начальники - вроде генералов, и другие - вроде полковников. Простые монахи слушались их беспрекословно. Начальники умели натравить одного короля на другого и затеять войну, если это было им выгодно. Им всегда удавалось оттягать у крестьян лучшую землю для монахов своего ордена. Монастырские кладовые были наполнены золотом.

Орден иезуитов был самым богатым и могущественным из орденов. Орден иезуитов посылал своих монахов во все страны света. Лукавые монахи не только обращали язычников в свою веру, они проникали повсюду, выспрашивали, вынюхивали и доносили своим начальникам обо всем, что видели. Монахи давно пробрались в Китай.

Другие европейцы, приезжавшие на высоких кораблях, - грубоватые моряки и жадные купцы - отпугивали от себя китайцев. Они носили громадные пистолеты у пояса, громыхали высокими сапогами и неистово ругались на своем языке, закупая у китайцев шелка и фарфоровую посуду.

Тихие речи ласковых монахов нравились вежливым китайцам куда больше. Бритые головы, широкие рукава ряс, сандалии на ногах и обычай перебирать четки делали их похожими на самих китайцев. Они не только превосходно говорили на китайском языке, но читали даже китайские книги.

"Сыны неба" - богдыханы - вели с ними ученые беседы и советовались в разных делах, но зорко следили, чтобы ученые "отцы" не шатались по Китаю без дела и не совали носа, куда не просят. Поэтому иезуитам не удавалось ничего узнать о секрете фарфора, а им очень этого хотелось. Наконец один из них -отец д'Антреколль - добился позволения поехать в город Кин-те-чен, где были самые большие фарфоровые фабрики. Распростершись ниц перед богдыханом, он сделал "коу-тоу", то есть стукнулся лбом об пол, и благодарил богдыхана за милостивое позволение. Ему вручили большие пропускные грамоты с красными печатями на шелковых шнурках. Потом он сел на раскрашенный корабль с драконом на носу, шедший в Кин-те-чен за фарфором, и отправился вверх по широкой реке Янцзы, мимо рисовых полей, где сгибались китайцы в больших соломенных шляпах.

Это было в начале XVIII века, двести с лишком лет тому назад.

Город Кин-те-чен

Когда судно под вечер, после многодневного пути, обогнуло последний речной мыс и в полукруге высоких гор глазам открылся город, отцу д'Антреколлю показалось, что он видит большой пожар или гигантскую печь с бесчисленными отдушинами, из которых вырывались огонь и дым.

Это пылали печи, где обжигался фарфор. Их было три тысячи. Город казался объятым пламенем.

"Вот почему, - писал потом иезуит в Париж, - китайцы везде ставят часовни в честь бога огня, но это не спасает город от частых пожаров".

Река была запружена судами, стоявшими в несколько рядов. Корабль, на котором ехал д'Антреколль, с трудом пробрался к пристани.

На берегу толпились люди. Китайцы-носильщики бегали по сходням, нагружая фарфор на большие суда и принимая какой-то груз с маленьких парусных джонок.

Д'Антреколль сошел на берег и нанял проводника, чтобы тот провел его к дому мандарина.

Над городом стоял дым от печей. Узкие улицы, прямые, как линейки, выходили в гавань. Каждая улица была длиной в тринадцать ли*, поэтому Кин-те-чен назывался также Ши-кан-ли, что значит "Город тринадцати ли".

* (Китайская ли равняется 400 метрам.)

По улицам сновали люди.

Торговцы с грохотом катили свои тележки.

Продавцы апельсинов старались перекричать пекарей, жаривших рисовые лепешки тут же на улице на маленьких жаровнях.

Толстые купцы покрикивали на носильщиков с тюками товаров.

Китайские дамы под зонтиками мелко семенили крохотными ножками в башмачках на толстых белых подошвах. Их высокие прически, украшенные цветами и бабочками, задевали за бумажные вывески, висевшие поперек улицы.

Ребятишки запускали бумажного змея в виде дракона. У них были бритые головы, только над ушами и на макушке пушистились хохолки волос, как черные мышки.

Стоял такой шум и гам, что д'Антреколлю показалось, будто он попал на ярмарку.

Вдруг толпа расступилась, и стало тише. Прохожие отошли в стороны. Появился рабочий с двумя длинными досками на плечах. На узких досках лежали в ряд белые матовые чашки донышками кверху. Это токарь нес свой хрупкий товар в обжигательную печь. Все давали ему дорогу, зная, что если хоть одна чашка разобьется, ему придется платить за нее хозяину. Он шел, легко ступая ногами в соломенных сандалиях и чуть-чуть покачиваясь на ходу.

Д'Антреколль загляделся на него и думал: "Рабочий следит за каждым своим движением и каждым шагом, чтобы не уронить посуду. Пожалуй, и мне придется быть таким же осторожным, выведывая секрет фарфора. Один неверный шаг может меня погубить".

- Пойдемте, - сказал ему проводник-китаец, - пойдемте, уже темнеет! Нам надо поспеть к дому мандарина, пока улицы еще не закрыты.

В сумерках уже зажигались фонари из бумаги и шелка над лавками торговцев. Их стенки светились красными и зелеными надписями.

Ведя д'Антреколля по темнеющим улицам, проводник рассказал ему, что в Кин-те-чен не пускают никого из чужестранцев. Д'Антреколль первый получил пропуск. Когда стемнеет, все улицы запираются загородками-заставами. Караульные пропускают лишь тех прохожих, кто знает условный знак или тайное слово.

Всю ночь по городу ходят отряды полицейских. Они следят за тем, хорошо ли работают печи и не подглядывает ли какой-нибудь чужеземец, как делается фарфор.

Так разговаривая, они взошли на холм, где стоял дом мандарина. Над резной дверью важно покачивался большой бумажный фонарь, белый с синими звездами.

Мандарин

Раскосые глаза мандарина хитро посматривали на гостя, пока сам мандарин низко кланялся, подгибая коленки. На нем была круглая шапочка с золотым шариком на макушке. Кисть красного шелка свисала ему на ухо. Синий халат, расшитый золотыми драконами, был перехвачен на животе серебряным поясом. На поясе болтались веер, фарфоровая табакерочка и маленький кинжал в ножнах.

Едва д'Антреколль пытался сказать хоть словечко, мандарин опять начинал кланяться. Наконец д'Антреколль вынул свои грамоты и протянул их кланявшемуся мандарину.

Что тут сделалось с мандарином! Он бросился на пол ничком и стал стучать лбом о соломенные циновки. Красная кисточка упала ему на глаза, а коса извивалась на спине, как змея.

Наконец он встал и сказал:

- Тебя прислал великий дракон, сын неба, наш мудрый богдыхан. Да будет счастлив твой приход!

И он наговорил монаху сотню китайских любезностей и пожелал ему пять земных блаженств.

А эти пять блаженств были: тугой кошелек, крепкий сон, толстый живот, долгая жизнь и легкая смерть.

В углах комнаты в красивых фарфоровых вазах миндаль и яблони поднимали свои легкие ветки, усыпанные бело-розовыми цветами. На медном треножнике в очаге кипел чайник.

Мандарин налил чаю в голубые чашки без ручек и угощал гостя орехами с медом из зеленой вазы. Эти орехи были выкрашены красной краской - киноварью. У д'Антреколля губы и зубы стали красными, как кирпич. Китайцы считали это красивым.

Вежливо и осторожно мандарин расспрашивал, что привело "посланца дракона" в их город.

Ногти на левой руке у мандарина были отращены на два вершка. Он прятал их в золоченые бамбуковые наперстки.

Пока д'Антреколль говорил, мандарин то снимал наперстки и поглаживал свои зеленоватые ногти, то опять надевал их, а сам пытливо вглядывался в собеседника.

А монах разливался соловьем. Он приехал сюда посмотреть город, он пишет большую книгу о Китае, чтобы его братья европейцы узнали, какая это чудесная страна и какие в ней мудрые мандарины. Какой удивительный порядок в городе Кин-те-чёне, как умно управляет им мандарин! Про фарфор хитрец не вымолвил ни слова.

От улыбок лицо мандарина расплылось в лепешку. Хитрые глазки превратились в щелочки. Ему захотелось, чтобы д'Антреколль написал про него что-нибудь хорошее в своей книжке. Начертив тушью на бумаге какие-то знаки, он велел слугам взять фонари и проводить гостя в дом, где он мог переночевать.

Опять начались поклоны, приседания, любезности. Д'Антреколль и слуги уже поворачивали в темный переулок, а мандарин все еще стоял под фонарем на пороге и кланялся. Потом он вошел в дом, надел плащ и, прицепив сбоку большой меч, пошел в ночной обход по городу с десятью полицейскими.

Д'Антреколль шел по пустым улицам. Огни печей пылали теперь еще ярче, потому что наступила ночь. В городе было таинственно и тихо, только у печей двигались темные фигуры мастеров.

Фарфоровые чудеса

Д'Антреколль поселился в доме старого китайца, хозяина нескольких парусных джонок. Монах бродил по городу и каждый день узнавал что-нибудь новое про фарфоровые фабрики.

В убогих хижинах рабочие жили впроголодь. Рис, заменяющий китайцам хлеб, стоил в Кин-те-чене дорого: его привозили издалека.

Когда д'Антреколль рассказал рабочим, как высоко ценится в Европе их фарфор, они ему не поверили.

Всю прибыль брали себе купцы, а рабочие получали жалкие гроши. Великолепные вазы, которыми восхищалась Европа, были сделаны бедняками, полуголодными рабочими. Их прилежные пальцы делали чудеса из фарфора.

Двор богдыхана требовал каждый год:

  • 31 тысячу блюд,
  • 16 тысяч тарелок с синими драконами,
  • 18 тысяч чашек с цветами и драконами,
  • 11200 блюд с написанными словами: "фу" - счастье и "чеу" - долгая жизнь.

В приказах богдыхана по фабрикам говорилось, что посуда для двора должна быть голубая, как небо после дождя в промежутках между облаками, блестящая, как зеркало, тонкая, как бумага, звонкая, как гонг, гладкая и сияющая, как озеро в солнечный день.

Все это исполняли фабрики Кин-те-чена.

Рабочие умели делать удивительные вещи: посуду белую, как цветы яблони, посуду, лиловатую, как аметист, и еще - красную неблестящую посуду, похожую на коралл, всю в резных узорах. Они делали фонари, расписанные пурпурными пионами, которые чудесно светились, если внутри зажечь огонь. Другие фонари - в виде рыб и драконов с горящими глазами.

Д'Антреколль видел там один фонарь - большую фарфоровую кошку с горящими глазами. Он рассказывал в письмах, что крысы боялись ее больше, чем живых кошек.

Еще там были коробочки с кружевными фарфоровыми стенками, в которые сажали пойманных бабочек. Были чашки, у которых сквозь дырочки в первой - кружевной - стенке виднелась вторая - сплошная. На ней были нарисованы горы, дома и китаянки с корзинами цветов.

Из таких чашек можно было пить какой угодно горячий чай, не обжигая пальцев, потому что от кипятка нагревалась только внутренняя сплошная стенка, а кружевная оставалась прохладной.

Некоторые чашки были с таким фокусом, что когда вы начинали пить, вода вдруг бурлила и брызгала вам в нос.

А однажды мандарин показал д'Антреколлю чудесную белую чашу. Когда в нее наливали воду, на ее стенках вдруг появлялись, словно выплывали, голубые рыбы. Выливали воду - чаша опять становилась белой.

Но больше всего славилась в Китае фарфоровая нанкинская башня. Ее девять этажей поднимались вверх на восемьдесят метров. Стены были выложены белыми фарфоровыми плитками. Плитки у окон и дверей были желтые и зеленые. На них извивались выпуклые драконы. На острых выступах башни висели фарфоровые колокольчики. Их было восемьдесят штук. Они нежно звенели от дуновения ветра*.

* (Этой башни теперь уже нет. Около семидесяти лет тому назад она была разрушена войсками, усмирявшими восстание в Восточном Китае.)

Трудные заказы

Но были вещи, которые даже китайские искусные мастера не могли исполнить. Из фарфора можно было делать большие вазы и блюда, но плоские пластины гнулись и кривились в обжиге, если они были больше одного квадратного фута.

Богдыханы, как назло, заказывали такие пластины. То им нужны были фарфоровые плиты для облицовки дворцов длиной в три, а шириной в два с половиной фута, то фарфоровые ящики, имевшие четыре фута в длину и два в высоту.

Одному богдыхану даже пришло в голову заказать фарфоровый орган с четырнадцатью трубками, издававшими разные тона.

Рабочие делали фарфоровые флейты и флажолеты*, но орган им не удалось исполнить.

* (Флажолет - небольшой духовой инструмент вроде дудочки.)

Вместо органа они сделали богдыхану другой инструмент из фарфоровых пластинок, висевших рядами. Ударяя по ним палочкой, можно было разыгрывать целые пьесы, потому что каждая пластинка издавала свою ноту, как струна в рояле.

Это тоже трудно было сделать. Для того чтобы пластинки звучали разными тонами, их надо было делать разной толщины и обжигать при разной температуре: одни при очень высокой, другие при более низкой.

Богдыхан не принял этого инструмента, - подавай ему орган, да и только!

У "великого дракона" и сердце было драконье. Над неисполнимыми заказами рабочие мучились по три, по четыре года. Они тратили свои деньги на дрова и глину и впадали в еще большую нищету. С отчаяния они просили мандаринов отменить заказы. Но мандарины старались выслужиться - получить павлинье перышко на шапочку в знак милости императора. Они били рабочих палками по пяткам и заставляли их приниматься опять за ту же работу.

Если "великий дракон" умирал, все китайцы в знак печали не стриглись и не брились в течение ста дней, их головы и подбородки зарастали черной щетиной. А рабочие втихомолку радовались: ведь наследник богдыхана - новый "дракон" - всегда отменял прежние заказы.

Одному богдыхану приспичило заказать вазу, такую большую и такую нескладную по форме, что она трескалась каждый раз, как рабочие ставили ее в печь. Тогда приходилось начинать работу сызнова. У рабочих болели пятки от побоев.

В последний раз поставили они в печь проклятую вазу. Пламя из топки освещало их усталые, измученные лица. Они были уверены, что ваза опять лопнет, и тогда им не миновать казни. С горя один из них бросился в печь и сгорел. Ваза вышла прекрасно.

Восхищенный богдыхан позвал рабочих, чтобы их наградить. Они пришли, но одного среди них не хватало. В печи лежала горсточка пепла.

Китайцы были уверены, что ваза не треснула потому, что рабочий принес ей свою жизнь в жертву. Его прославляли, в его честь воздвигли часовни. С тех пор он сделался у китайцев героем, покровителем всех фарфоровых мастеров.

Этого беднягу звали Пу-тсаи.

"Но жалкие почести, оказанные ему после смерти, не соблазнили никого больше последовать его примеру", - написал д'Антреколль в своем письме в Париж, рассказав историю бедного рабочего.

Каолин и пе-тун-тсе

Однажды старый Сунг, хозяин д'Антреколля, вернулся домой в дурном настроении. Его морщинистое лицо стало совсем серым, он бормотал что-то себе под нос, потом стал громко стонать и плакать. Охая, он взял круглое зеркальце и прибил его снаружи над входом в дом.

- Что случилось? - спросил д'Антреколль.

- Злые духи хотят меня погубить, - заплакал старик. - Они преследуют меня на пристани. Они придут в дом по моим следам, увидят свое отражение в зеркале, испугаются, - потому что они очень страшные, - и убегут.

- А что тебе сделали духи?

- Они опрокинули мои джонки на реке. Они подняли ветер, и мои джонки потонули вместе с прекрасным грузом! - Старик сел на порог и стал горестно причитать, покачиваясь вперед и назад: - Мои дорогие сыновья сами грузили каолин на крепкие днища, мои прилежные сыновья сами делали пе-тун-тсе! Они послали джонки с каолином и пе-тун-тсе вниз по реке из Фулианга, чтобы старый Сунг мог продать этот груз на фарфоровые фабрики! Чтоб их бедный отец мог успокоить свою старость и купить себе бронзового бога! А злые духи опрокинули мои джонки! О мой каолин! О пе-тун-тсе! Ловкий мастер не сделает из вас прекрасной посуды! Вы лежите на дне, над вами плавают рыбы, но рыбы не умеют делать фарфор! Старый Сунг не купит себе бронзового бога!

Тут старик вдруг замолчал и подозрительно взглянул на д'Антреколля.

Монах уже привык, что китайцы всякую неудачу приписывали злым духам; рассказ старика его не удивил. Но когда Сунг заговорил о фарфоре, у монаха замерло сердце. Так вот из чего делают фарфор! Каолин и пе-тун-тсе! Каолин - это значит высокий хребет, а пе-тун-тсе - маленькие белые кирпичики. Что же это такое?

Старик угрюмо ушел в угол и стал зажигать благовонные палочки перед носом глиняного идола с десятью руками. От него ничего больше нельзя было добиться.

Кукольный театр

А д'Антреколль уже напал на след. Он болтался целыми днями у пристани. Зорко наблюдая за джонками, прислушиваясь к отрывочным словам матросов и купцов, он узнал, что каолин - мягкая белая глина, ее добывают в горах, носящих имя "Высокий хребет"; пе-тун-тсе - маленькие белые кирпичики, их тоже привозят джонки. Д'Антреколль узнал, что рабочие раскалывают в горах твердый горный камень и делают из него кирпичики. Но как же из кирпичиков делают фарфор?

Однажды д'Антреколль увидел на площади смешную будку, увешанную пестрыми флагами с бахромой.

Перед будкой стояла толпа народа, ребятишки пролезали вперед к сидевшему возле будки музыканту, который играл на длинной флейте, а ногой с зажатой между пальцами палочкой ударял по маленькому барабану, стоявшему рядом с ним. Вдруг занавеска спереди будки раздвинулась, и в отверстии появилась куколка, которая смешно передвигала ногами, подымала руки и вертела головой, как живая.

Налетевший ветерок распахнул занавеску шире, и д'Антреколль увидел над куколкой руки хозяина, который ловкими пальцами дергал и перебирал нитки, протянутые к кукле, заставляя ее двигаться. Самого кукольника не было видно за занавеской.

Д'Антреколль остановился и стал смотреть.

Куколка, двигавшаяся между занавесками, изображала молодую китаянку; она пела песенку (то есть вместо нее чей-то голос пел за занавеской) и танцевала.

Потом на сцену вышла другая кукла - отец китаяночки. У него были длинные черные усы и борода и высокая шапка на голове. Тут пришла еще третья куколка - молодой бедно одетый китаец. Д'Антреколль понял, что молодой китаец сватает китаянку, а отец соглашается ее отдать только за очень большой выкуп.

Потом старый китаец и китаяночка ушли, а молодой остался и стал жаловаться, что он беден и не может дать выкупа. Ничего у него нет, кроме синей фарфоровой вазы, которую ему оставила на память его умершая мать.

Он ушел за занавеску и принес эту вазу. Вдруг появилась кукла, изображавшая европейца-купца. Он был рыжебородый, в треугольной шляпе, качался, как пьяный, и громко ругался. В толпе засмеялись и зашептались довольные китайцы. Видно, кукла была похожа на европейца. Европеец стал приставать к молодому китайцу, чтоб он продал ему вазу, а тому не хотелось продавать подарок покойной матери, хотя деньги были нужны. Европеец предлагал ему денег все больше и больше. Потом они оба ушли, и на сцене никого не было, потому что кукольник приготовлял других кукол.

Музыкант опять начал игру.

В это время один из китайцев, стоявший впереди д'Антреколля в толпе, обернулся к другому и сказал:

- А ты слышал, как один рыжебородый, - рыжебородыми в Китае звали европейцев, - хотел устроить фарфоровую фабрику у себя на родине? Он купил у нас много-много пе-тун-тсе и увез с собой. Но у него ничего не вышло, потому что он не взял с собой каолина.

- Конечно, - ответил другой китаец, по виду купец, - фарфор нельзя делать без каолина. Фарфор без каолина - все равно что тело без костей.

Тут они оба рассмеялись и стали смотреть на сцену, где опять затанцевали куколки.

Д'Антреколлю было не до кукол. Его не интересовало, продал или нет молодой китаец свою вазу и женился ли он на китаяночке. Д'Антреколль вернулся в свою комнату и там записал в свой тайный дневник все, что слышал про каолин и пе-тун-тсе. Он задумался.

"Должно быть, каолин придает крепость фарфору так же, как кости придают крепость телу, - размышлял он. - Но как это может быть? Ведь каолин - мягкая глина, а пе-тун-тсе - твердый камень!"

Он думал всю ночь и не додумался.

А дело было вот в чем: пе-тун-тсе, твердый горный камень, становился прозрачным, как стекло, если его накаляли в огне.

Он плавился и растекался в обжигательной печи. Каолин - белая глина - становился твердым и очень белым, если его обжигали. Китайцы смешивали пополам каолин и пе-тун-тсе, делали из этой массы посуду и обжигали в печи при температуре около 1300°. Тогда получался фарфор.

Но д'Антреколлю это было невдомек. Он решил проникнуть на фабрики, чтобы узнать, что там делается.

В мастерских

Проходили годы. Мандарин уже не раз менял свою шапочку с золотым шариком на другую - с меховой опушкой, давая знак горожанам, что наступила зима. В Кин-те-чене никто не смел переменить летнее платье на зимнее, пока этого не сделает сам мандарин.

Черная ряса отца д'Антреколля мелькала по всему городу. Он входил в богатые дома и в хижины бедняков. Он старался быть добрым с рабочими и давал деньги самым бедным из них. К нему привыкли, ему доверяли. Он даже пробрался в некоторые мастерские. Как удалось ему это?

Однажды он пришел к мандарину и прямо сказал ему, что хочет посмотреть, как делают посуду на фабрике. Мандарин остолбенел.

- Но ведь вы знаете, что мы никого не пускаем в мастерские?

- О дорогой друг, - сказал хитрый монах, - ведь мне и так все уже известно. Я знаю, из чего делается фарфор: из каолина и пе-тун-тсе; знаю, откуда привозят и то и другое...

Он сделал ученое лицо и прибавил:

- Фарфор без каолина все равно что тело без костей.

Мандарин удивился еще больше.

- Откуда вы это знаете?

- Сам "великий дракон" в Пекине позволял мне читать китайские старинные книги, в которых это написано, - важно соврал д'Антреколль.

Тут мандарин еще раз проникся уважением к его учености, не зная, что д'Антреколль ничего не читал, а только повторяет ему слова, подслушанные на пристани и на площади перед кукольным театром. Мандарин позволил д'Антреколлю пойти в мастерские, но сам пошел вместе с ним.

Это были большие бараки, обнесенные забором, на окраине города. Там кипела работа. На одном дворе в больших чанах промывали каолин и толкли пе-тун-тсе в порошок. Потом смешивали то и другое в больших ямах, выложенных камнем. Размешанное тесто раскатывали в пласты и уносили в подземные погреба. Там масса вылеживалась годами, становясь нежнее и мягче.

На другом дворе из массы делали посуду. Гончары сидели на скамейках и ногами крутили гончарные круги. Их ловкие руки лепили сосуды, вазы и чашки. Капли пота блестели на их смуглых спинах. Косы были завязаны в узлы на макушках. Ни один волосок, ни одна пылинка не должны были попасть в массу. Они могли испортить все дело.

Один рабочий придавал форму сосуда комку белой глины, другой подрезал ее ножом, третий обтачивал сосуд внутри, четвертый - снаружи, пятый полировал, шестой глазуровал и так дальше.

Каждый сосуд проходил через руки семидесяти рабочих.

"Это удивительно, - писал в своем дневнике д'Антреколль, - как быстро и ловко передают они сосуды из рук в руки. Никто не делает лишних движений".

Глазурь, от которой фарфоровая посуда становилась гладкой и блестящей, была налита в большие чаны. Ее делали, растирая в порошок зеленоватый горный камень и размешивая порошок в воде. Маленькие сосуды окунались в чаны с глазурью, а большие вазы обдувались глазурной пылью. Глазуровщики дули в маленькие трубочки с чашечками на концах. В эти чашечки был положен глазурный порошок с водой. От дуновения он распылялся по стенкам вазы.

Д'Антреколлю казалось, что нет народа более прилежного и ловкого, чем китайцы.

Четыре сокровища мудрых

- Я хочу сделать вам подарок, мой ученый друг, - сказал однажды мандарин, - Вот четыре сокровища мудрых.

И он подал д'Антреколлю бумагу, кисточки, тушь и дощечку для растирания туши.

Бумага была тонкая, шелковистая. Кисточки были сделаны из волос хвоста самой пушистой лисицы. Тушь лежала в зеленой нефритовой коробочке, обернутая в кусочек шелка. В ее черную матовую поверхность была вделана маленькая жемчужина в знак того, что это самая лучшая, самая черная, драгоценная китайская тушь.

Дощечка была простая белая, зато фарфоровый стаканчик, в котором стояли кисточки, сиял синим рисунком. На нем были нарисованы старые китаец и китаянка. Они сидели и улыбались. У их ног еще один старый китаец, одетый в детское платье, из-под которого торчали его длинные ноги, играл детской погремушкой. В корзине расцветали лилии.

- Мы любим, когда дети почитают родителей, - сказал мандарин. - Здесь нарисован китайский мудрец Лао-лай-тцзе. Когда ему было семьдесят лет, а отец и мать его были уже совсем старые, он одевался в детское платье и играл перед ними на полу, чтобы их позабавить. Тогда старикам казалось, что они еще молоды, что их сын все еще малютка, и они были счастливы.

- Неужели это сделано человеческой рукой? - воскликнул д'Антреколль, восхищаясь ярко-синим цветом рисунка и его нежными переливами под блестящей глазурью.

Мандарин засмеялся.

- Хотите посмотреть, как это делается? Пойдемте сейчас к нашим живописцам!

Д'Антреколль, конечно, согласился.

Живописцы

Живописцы сидели рядами на скамейках. Их косы висели вдоль спин. Около них стояли чашки с красками и кисточками. Первый брал вазу, рисовал узор вокруг горлышка и передавал другому, тот рисовал горы, третий - людей, четвертый - цветы, пятый расцвечивал рисунок золотом.

Когда ваза доходила до конца ряда, она была уже вся расписана, а мастера уже передавали другую из рук в руки.

В углу на отдельной табуретке стояла большая ваза. Живописец обдувал ее серой краской из трубочки, как это делали глазуровщики. Потом ножичком он проскребал на сером белые узоры. Пылинки краски падали на лист бумаги, подложенный под вазу. Живописец бережно собирал их и опять пускал в дело.

- Эта серая краска после обжига станет ярко-синей, - сказал мандарин, - мы делаем ее из серого камня - кобальта. Эта краска очень дорогая, в два раза дороже золота. Она у нас самая лучшая, поэтому мы бережем каждую пылинку.

- Давно ли китайцы научились делать фарфор? - спросил д'Антреколль, когда они вышли за ворота.

- Старые люди говорят, - улыбнулся мандарин, - что фарфор изобрел мудрец Хуанг-ти пять тысяч лет тому назад. Хуанг-ти придумал компас, научил людей арифметике и мореплаванию, а его жена Луи-тсе показала китаянкам, как надо разводить шелковичных червей, но...

Тут слова мандарина были прерваны грохотом разбитой посуды. Живописец, несший большую вазу, расписанную серой краской, споткнулся и упал. Ваза осколками усыпала землю.

Мандарин пришел в бешенство. Он выхватил свой маленький кинжал и бросился к бледному, дрожащему рабочему.

- Я убью тебя, мошенник, негодяй, разиня! - кричал он. - Я продам твоих детей в рабство! Ты мне заплатишь за эту вазу!

Вежливый мандарин стал похож на разъяренного быка. Живописец валялся в пыли, обнимая его ноги. Из ворот выглядывали рабочие с перекошенными от ужаса лицами. Они ждали, что мандарин заколет несчастного или прикажет забить его палками до смерти, - ваза была дорогая.

Д'Антреколль быстро сообразил, что ему нужно делать.

- Не горячитесь, уважаемый друг, -он положил руку на плечо мандарина, - и простите беднягу. За вазу плачу я.

Он вынул кошелек и передал его старшему мастеру.

Мандарин оторопел от неожиданности. Рабочие кланялись д'Антреколлю до земли; бедняк, разбивший вазу, целовал край его рясы. Д'Антреколль увел мандарина под руку.

Так он завоевал себе друзей в живописной мастерской.

Глиняные коробки

Д'Антреколль писал длинное письмо своему начальнику, отцу Орри, в Париж. Там было описано все, что он видел на фарфоровых фабриках, одного только не хватало: как устроены печи и как обжигается в них посуда. Должно быть, обжиг был самым главным секретом, потому что мандарин не позволял д'Антреколлю входить во дворы, где были печи.

После случая в живописной мастерской д'Антреколль однажды под вечер вошел в хижину того бедняка, который разбил вазу. Бедняк опять кланялся д'Антреколлю до земли и приказывал жене и детям целовать следы его ног. Он считал монаха своим спасителем.

- Слушай, - сказал д'Антреколль, - я хочу посмотреть, как обжигают фарфор на фабриках.

Бедняк побледнел от испуга.

- Хорошо, - сказал он наконец, - будьте готовы, когда луна взойдет.

Вечером д'Антреколль сидел на балконе своего домика. Над апельсинными деревьями всходила луна. Вдруг маленькая тень неслышно появилась на дорожке. Это был мальчишка в рваной рубашке.

- Идемте, господин, - зашептал он, - отец ждет вас у печи.

Они пошли не по улицам, уже запертым заставами, а через дворы и чужие огороды. Монаху приходилось подбирать рясу и перелезать через изгороди.

Все было тихо. Опять пылали огни печей.

У какой-то высокой стены мальчишка остановился и бросил в нее камешек. Тотчас же в самом низу стены зашуршали камни и открылась дыра. Мальчишка полез в нее на четвереньках, шепнув д'Антреколлю:

- Следуйте за мной, господин!

Пришлось почтенному монаху стать на коленки и по-собачьи лезть в дыру. Кррр-ах! - рукав рясы оставил лоскут на остром камне.

Во дворе его подхватили под руки и поставили на ноги. Он узнал своего знакомца, разбившего вазу.

В углу двора пылала печь. Высокая труба сыпала искры в темноту. Перед огненной топкой молчаливо двигались темные фигуры. Это истопники делали свое таинственное дело.

Во дворе было еще две печи. Они не топились. Из одной вынимали уже готовую посуду, а в другую ставили еще не обожженный фарфор.

Рабочие подвели д'Антреколля к этой печи.

Под навесом перед печью лежали круглые глиняные коробки из красной шершавой глины. Не обожженная, не блестящая, покрытая сероватыми красками посуда заключалась в эти коробки и в них ставилась в печь. Коробки не давали ей задымиться в огне, и благодаря им она нагревалась не сразу, а постепенно.

Маленькие чашки ставились по нескольку штук в каждую коробку. Для больших ваз были приготовлены целые столбики из коробок, поставленных одна на другую. Только нижняя коробка была с донышком, а остальные были просто глиняные круглые стенки, стоявшие одна на другой и слепленные вместе серой глиной.

Коробки с фарфором ставили в печь, заполняя ее до самого верха. Потом отверстие печи закладывали кирпичами и замуровывали глиной, оставив только внизу место для топки. Туда бросали большие охапки дров.

Д'Антреколль подошел к печи, которая горела уже восьмой день. Семь дней печь топили не очень жарко, а на восьмой подбрасывали дрова так, чтобы огонь становился очень сильным.

Дрова громко трещали, огонь выл в двадцатифутовой трубе, искры снопами сыпались в темноту. В печи хрупкая белая масса превращалась в твердый, блестящий фарфор силой огня и искусством прилежных мастеров.

В верху печи были проделаны маленькие окошечки, прикрытые черепками. Истопник влезал на печь, заглядывал в эти окошечки и железной палкой отодвигал крышку с верхней глиняной коробки. Отсветы огня прыгали по его лицу. Сквозь нестерпимый блеск он старался разглядеть фарфор.

Вначале фарфор накалялся докрасна, потом сиял желтым светом и наконец пылал ослепительным белым огнем. Тогда кончали топить.

Печь остывала двое суток, потом ее размуровывали и вынимали фарфор.

У третьей печи уже стояли твердые, сиявшие красками вазы и красные матовые чашки, похожие на коралл. При свете фонаря, висевшего на столбе, рабочие открывали одну коробку за другой и вынимали из них еще теплую посуду.

Д'Антреколль хотел видеть все. Он тоже влез на печь, которая топилась, и заглянул в окошечко. Ослепительный блеск ударил ему в глаза. Обтерев рукой выступившие слезы, он опять приложил один глаз к окошечку.

Вдруг мальчишка кубарем скатился со стены, где он все время сидел, и что-то забормотал рабочим.

- Мандарин, мандарин идет с обходом!.. - зашептали испуганные рабочие, а по переулку уже слышались шаги, звон оружия, и кто-то стучал в ворота.

Опрометью бросился д'Антреколль к забору, но рабочие подхватили его под руки; подтащив к печи, посадили на землю и покрыли его сверху столбиком из коробок, приготовленных для большой вазы.

- Они уже в переулке, они вас увидят! - шептали рабочие и прикрыли столбик глиняной крышкой.

Во двор уже входил мандарин с десятью полицейскими.

Мандарин подошел взглянуть, как топится печь. Потом он осмотрел готовую посуду, разбранил рабочих за то, что две чашки лопнули, и, подойдя к третьей печи, сел на груду черепков и стал смотреть, как рабочие ставят коробки с посудой в печь.

Он был в двух шагах от д'Антреколля. У того замирало сердце и холодный пот выступал от страха, что мандарин его найдет. Какой стыд, какой позор! Ученый друг мандарина, как мальчишка, пролез под забором и сидит на корточках, с оторванным рукавом, в глиняной коробке! Ему захотелось плакать. Рабочим тоже было не до шуток. Кто знает, как бы разъярился мандарин, если бы нашел д'Антреколля! Может быть, он посадил бы рабочих в тюрьму, надев им на шеи деревянные колодки, или поджарил бы их на медленном огне! Ведь они пустили чужеземца к обжигательной печи!

С такими мыслями рабочие ставили коробки в печь, незаметно замедляя работу. Наконец все коробки были поставлены, остался только один столбик - высокий, казалось, заключавший вазу.

Там сидел д'Антреколль.

Рабочие дрожащими руками уже взялись за глиняные стенки, чтобы нести в печь эту удивительную вазу.

Вдруг у другой печи с грохотом посыпались черепки, раздались дикие крики, и двое рабочих, сцепившись, покатились на землю. Они бешено дрались.

Мандарин вскочил, полицейские бросились к дерущимся. Отчего-то потух фонарь, звенела какая-то посуда, от других печей бежали рабочие. Драчуны подкатились под ноги полицейским и повалили их на себя. Мандарин кричал:

- Сумасшедшие, смотрите за огнем в печи!

В этой суматохе д'Антреколля вытащили из-под коробок и протолкнули в дыру забора. Мальчишка уже ждал его в переулке.

Во дворе зажгли фонарь, и тогда стало видно, что полицейские тузят друг друга, а драчуны уже смирно стоят у печей.

Мандарин приказал бить их палками по пяткам за драку во время работы. Он не знал, что суматоха была нарочно затеяна рабочими, чтобы спровадить д'Антреколля и спасти товарищей от еще большего наказания.

Д'Антреколль слышал глухие палочные удары и стоны рабочих за стеной. Мальчишка опять повел его по чужим задворкам.

В темноте безмолвно пылали печи.

Вернувшись домой, д'Антреколль наскоро нарисовал чертеж печи и докончил свое письмо к отцу Орри. Он написал ему все, что узнал про обжиг, но о своих приключениях хитрый монах умолчал.

Зачем ему было рассказывать всему свету, как он сидел в глиняной коробке и пролезал в дыру под забором?

Он отправил свое письмо в Европу на португальском корабле. Это было в 1712 году.

Заплывшие жиром глазки отца Орри закатились от восторга, когда он прочитал письмо. Наконец-то секрет фарфора попал в руки иезуитов!

Он созвал ученых монахов в свою прохладную келью и торжественно прочел им письмо. Но ученые отцы только поскребли в затылках.

- Легко сказать - каолин и пе-тун-тсе, а как это зовется по-христиански?

Отец Орри рассердился.

- Говорят вам, каолин - это белая глина, а пе-тун-тсе - твердый горный камень!

- Белых глин много на свете, а горных камней - и того больше! - ответили монахи, поклонились отцу Орри и стали перебирать четки.

Тогда он передал письмо королевским химикам и физикам. Они долго ломали себе головы.

- А может быть, у нас таких глин и камней вовсе не водится, - сказали наконец королевские ученые. - В Китае одна земля, а у нас совсем другая.

"Тьфу!" - подумал отец Орри и написал д'Антреколлю, чтобы он прислал ему куски каолина и пе-тун-тсе на образец.

Прошло восемь лет, пока д'Антреколль прислал второе письмо с образцами. Но образцы тоже не помогли французам.

Долго еще французские ученые сидели над письмами монаха и старались сообразить, как делается фарфор. Эти письма д'Антреколля сохранились до сих пор, но не им суждено было открыть европейцам китайский секрет.

предыдущая главасодержаниеследующая глава





© Карнаух Лидия Александровна, подборка материалов, оцифровка;
Злыгостев Алексей Сергеевич, оформление, разработка ПО 2010-2017
При копировании материалов проекта обязательно ставить активную ссылку на страницу источник:
http://okeramike.ru/ "OKeramike.ru: Керамика"