Глава шестая. Завод имени Ломоносова
Серп и молот на фарфоре
Завод имени Ломоносова
В стране начиналась перестройка.
На фарфоровом заводе работали токари-большевики Майоров и Бессмертный, им помогал инженер Фрикеи. Они перестраивали "фарфоровскую богадельню" так, чтобы она послужила Стране Советов.
Нужно было делать фарфоровую массу из русских глин, составлять краски и глазури без помощи заграничных заводов, выпускать изоляторы для электростанций и новую, советскую посуду,
Завод перестраивался с трудом. В его старых стенах застоялся вековой чиновничий дух. "Хорошие люди" ворчали:
- Говорят, ныне рабочие всему хозяева! Все наше! А посуди сам, какие мы хозяева, если прибылей не видим? Говорят, вы на Советскую страну работаете. Нет, врешь, коли я хозяин, то я на себя работаю. Подавай мне прибыли!
- Ступай, дядя, проветри мозги... Такую чушь порешь, что слушать совестно, - сердились молодые фарфоровцы.
В мастерской загорался долгий, озлобленный спор, д враг наступал на Страну Советов со всех сторон. Фарфоровская молодежь ушла в Красную Армию. Партийцы тоже работали на фронтах. Старики на заводе опять подняли головы.
- Чего кричать было, "кто был ничем, тот станет всем"? Как были мы хорошие люди, так ими и остались, а кто был гол как сокол, он и теперь ничто.
Но едва лишь Майоров или Бессмертный приезжали с фронта на побывку, старики прикусывали язычки. На заводе устраивались собрания. Рабочие обличали кулачков и прямо говорили:
- Нет больше "белой кости"! Пора вывести этот гнилой дух с фарфорового завода.
Однажды старики вздумали, как встарь, собрать деньги на масло для лампадки и отслужить молебны перед образами Ильи-пророка, покровителя живописцев, и Николая-угодника, покровителя фарфоровских скульпторов.
- Да ну вас, мракобесы! Провалитесь вы со своими молебнами! - сказал один комсомолец и, взлезши на табурет, снял пыльные, обвешанные паутиной образа со стены.
- Почитали бы вы лучше, какой молебен красные генералу Юденичу отслужили! - сказал другой и развернул свежую газету.
Скоро пришли работать на завод молодые художники. Они делали рисунки для новой, советской посуды. Серп, молот, красная звезда заблестели на блюдах и вазах.
Появились первые революционные фигурки - красногвардеец с винтовкой, девушка-милиционер, партизан с красной звездой на папахе.
Старики издевались над этими работами:
- Экая мазня! Мы для самого императора работали, разные рисунки видывали, но такой чепухи не видали! Рисовали мы амуров, и святых, и маркиз, а эти, гляди, мужика в лаптях на блюдо посадили! И смех и грех!
Художники работали молча, стиснув зубы. Фарфоровая живопись - дело трудное. Нужно знать, как растереть золото, когда прибавить в краску стеарин, а когда гвоздичное масло, как самим вязать тонкие кисточки.
Старики ревниво хранили эти секреты про себя. Однажды ночью крысы разбили тарелку с изображением красноармейца. Потом крысы размазали краски на чашке, украшенной серпом и молотом. Потом крысы засыпали песком посуду, поставленную в печь.
- Что за озорные крысы на бывшем императорском заводе! - сказал приехавший из города комиссар. - Видно, не нравится им советский фарфор. А мы этих крыс за ушко да на солнышко! Пускай они расскажут, на чью пользу работают!
Крысы присмирели. По углам мастерской все так же слышались их писк и возня, но советского фарфора крысы больше не трогали.
Художники продолжали свою работу. Разноцветные надписи: "Кто не с нами - тот против нас", "Жизнь без труда - воровство", "Кто не работает, тот не ест" - покрыли борты тарелок. На блюдах и вазах появились новые рисунки: здесь - сеятель в поле, там - кузнецы у наковальни, там - строители у постройки, уходящей под облака, и надпись: "Мы свой, мы новый мир построим".
На столах стали строем маленькие фарфоровые матросы, красноармейцы, пионеры. Фарфоровая работница вышивала красное знамя, другая выступала на митинге с речью, узбечка сбрасывала чадру, буржуйка продавала старье на рынке.
Появились фарфоровые шахматы. Белые - цари, капиталисты, офицеры. Красные - рабочие, крестьяне, красноармейцы.
А время было тяжелое. Гражданская война отрезала город от всей страны. В Петрограде не было хлеба, не хватало дров и угля. Мастерские стояли нетопленые. В горнах шипели и плевались, не разгораясь, сырые дрова.
Живописцы еле держали кисточки замерзшими пальцами. Дыханье осаждалось капельками на холодном фарфоре и портило тонкую живопись. Живописцам приходилось брать в зубы полоски бумаги и прикрывать ими рот, чтобы уберечь фарфор от своего дыхания.
Работали в маленькой комнате с дымной печуркой посреди пола. С ржавых печных труб на столы валилась копоть. Живописцы сидели тесно. Им приходилось толкать друг друга локтями, расписывая большие блюда.
В эту комнату к ним пришел гость - Анатолий Васильевич Луначарский. Нагнувшись над столом, он рассматривал советский фарфор. Он любовался каждой новой чашкой, бережно брал в руки новые фигурки.
- Как хорошо, что советский фарфор яркий и радостный!
Таким и должно быть искусство в нашей новой стране. На Западе все удивятся, когда мы покажем на выставках эти изделия. На Западе уже давно разучились работать так тонко и с такой любовью, - говорил он, рассматривая мелкую живопись на маленькой фарфоровой трубке.
После гудка рабочие собрались в клубе. Товарищ Луначарский сказал им:
- Фарфоровый завод будет лучшей страницей в книге моих воспоминаний!
Он рассказал фарфоровцам о путях нового, советского искусства и о прекрасных изделиях, лежащих на столах живописной мастерской.
Художники радовались. Каждый почувствовал, что он делает большое, нужное дело. Каждый пообещался в душе работать еще лучше. Голод, холод и ссоры со стариками - все забылось сразу.
С тех пор никто на заводе не издевался над художниками, не называл их "накладным расходом". Старики молча копировали новые рисунки. Скоро молодые живописцы вернулись на завод с фронтов, потому что Страна Советов победила врагов на севере и юге, на западе и востоке.
Фарфоровый завод послал свои чашки и тарелки в подарок восьмому съезду Советов. Фарфоровый завод послал свои блюда и фигурки на выставку в Ревель. На этой выставке советский фарфор получил Большую золотую медаль.
Потом фарфоровый завод послал свои изделия в старые европейские города - Стокгольм, Брюссель, Кенигсберг, Париж, Милан и Венецию. Европейцы толкались перед советскими витринами, тыкали пальцами в стекло и бормотали:
- Позвольте, как же это? Говорят, в Петрограде голод... заводы разрушены... люди одичали... Но этот фарфор! Посмотрите на белизну массы, на яркость красок, на новые смелые рисунки! Наши фарфоровые мануфактуры отстали от советского завода!
В журналах появились статьи о новом советском фарфоре.
"Русская революция нашла свое первое и лучшее отражение в искусстве фарфора!" - говорилось в одной французской статье.
"Этот прекрасный фарфор доказал нам, что в Стране Советов уделяют много внимания искусству и культуре!" - писал итальянский критик.
"Русский фарфор открывает новые пути в художественной промышленности!" - говорил шведский журналист.
Живописцы не успевали расписывать изделия, которые требовались на европейские выставки. Советские полпредства в разных странах желали иметь новые фарфоровые сервизы для торжественных приемов, новые блюда и фигурки для украшения зал. Фарфоровый завод дал свои изделия советским полпредствам в Германии, Франции, Англии и Персии.
Потом повалили заказы заводу из-за границы. Не только Европа и Америка желали иметь советский фарфор в своих музеях, но даже из далекой Австралии пришел заказ заводу на шахматы и фарфоровые фигурки.
Изделия завода, пересыпанные стружками и заколоченные в ящики, развозились по всему миру. За эти изделия Страна Советов получала золото.
А завод уже выпускал не только нарядные чашки и блестящие фигурки. Завод делал изоляторы для советских электростанций. Ведь света и электричества ждали целые районы. Завод выпускал химическую посуду для всемирно известных лабораторий Ленинграда, Москвы, Харькова. Завод вырабатывал автосвечи - маленькие фарфоровые столбики, без которых не может работать ни один автомобиль, ни один трактор.
Прежде все эти изделия покупались за границей. Старая Россия платила за них золотом.
Товарищ Луначарский снова приехал на завод - не один, а с всесоюзным старостой товарищем Калининым. Они обошли все цехи, осмотрели все изделия и долго беседовали с рабочими.
Потом на завод приехал новый гость - писатель Максим Горький. Он низко поклонился рабочим, входя в живописную мастерскую.
Академик Карпинский привез заводу привет от Академии наук. В этот день завод получил новое название - он стал заводом имени Ломоносова, в честь великого ученого и поэта, в честь первого академика, вышедшего из народа.
Как теперь делают фарфор
Когда д'Антреколль впервые пробрался в мастерские Кин-те-чена, на первом же дворе он увидел большие каменные ямы, в которых размоченный каолин смешивался с пе-тун-тсе. Рабочие-китайцы стояли в этих ямах и изо всех сил топтали ногами и разминали деревянными мешалками густое белое тесто. Они жаловались д'Антреколлю, что очень устают от этой работы.
Теперь фарфоровая масса приготовляется иным способом. Недаром люди взяли электричество себе на службу.
Выкопанный из земли каолин прежде всего отмучивают в больших чанах. Потом приготовляют материалы, заменяющие собой пе-тун-тсе. Мы знаем теперь, что пе-тун-тсе - это пегматит, горный камень, природное соединение шпата и кварца. Вместо пе-тун-тсе мы подбавляем в каолин глину, шпат и кварц.
Китайцы для составления фарфоровой массы смешивали между собой равные количества каолина и пе-тун-тсе. В нашей теперешней фарфоровой массе каолин и глина занимают половину, кварц - одну четверть и шпат - одну четверть всего состава.
Шпат и кварц раскалывают на куски и прожигают в печи. Потом шпат и кварц засыпают в большой барабан, наполненный каменными шарами. Электричество заставляет барабан вертеться. В барабане каменные шары перетирают засыпанные материалы в мелкий порошок. К ним подбавляют глину и каолин.
Пропущенная через барабан вода уносит этот порошок и вытекает из барабана побелевшая, похожая на густое молоко. Это жидкая фарфоровая масса.
Жидкая фарфоровая масса течет по желобу. Поперек желоба поставлены магниты в виде гребенок. Протекая сквозь их зубья, масса оставляет на них частицы железа, которые находились в каолине или других ее частях.
Магниты как бы вылавливают из массы частицы железа. Если бы железо осталось в массе, на фарфоре после обжига выступали бы те черные точки, с которыми когда-то воевал Иоганн Бетгер.
Для того чтобы отжимать воду из массы, служит особая машина - фильтрпресс. Она состоит из трубы, на которую насажены чугунные рамы с круглыми полотняными мешками между ними. Масса течет по трубе фильтрпресса и заполняет мешки один за другим.
Чем больше массы нагоняют в мешки, чем ближе сдвигаются рамы между собой, тем сильнее становится давление, вода выжимается и вытекает сквозь ткань наружу, и в мешках остается густая масса. Тогда фильтрпресс развинчивают, снимают с него мешки и вынимают из них плоские круги густой массы.
Эту массу еще раз разминают на машине с двумя парами вертящихся валов. Теперь из массы можно точить посуду.
Д'Антреколль видел токарные станки в Китае. Это были круги на стоячей оси. Токарь сидел на маленькой скамеечке и ногами вертел круг, а руками придавал форму сосуда куску глины, положенному на середину круга.
Станки, на которых мастер Эггебрехт учил рабочих Альбрехтсбурга точить посуду, были устроены удобнее. На стоячей оси помещались два круга - один внизу, другой повыше. Мастер, сидя на табуретке, вертел ногами нижний круг, от этого приходил в движение и верхний. На верхний круг мастер клал массу и руками точил посуду.
Теперь токарный станок приводится в движение электричеством. Сначала лепщик лепит из простой глины или воска модель тарелки или чашки. Потом с модели снимают гипсовую форму. Тарелку или чашку заливают гипсом с внутренней стороны. Когда гипс затвердеет, его снимают, и оказывается, что на его поверхности отпечаталась внутренняя форма чашки или тарелки, только в обратном виде. То, что внутри чашки было выпукло, на гипсовой форме вышло вогнутым.
Гипсовую форму кладут на токарный станок донышком кверху. Потом берут тонкий блин фарфоровой массы и плотно накладывают его на форму. От этого на фарфоровой массе отпечатываются все выпуклости и впадины, которые есть на гипсовой форме, только опять в обратном виде. То, что на гипсовой форме вогнуто, на фарфоровой массе выходит выпуклым. Значит, фарфоровая масса теперь точно повторяет внутреннюю поверхность первой модели, с которой была снята гипсовая форма.
Чтобы у тарелки или чашки внешняя поверхность была такая же, как у модели, по модели вырезывают шаблон. Это пластинка из дерева или цинка. Ее вырезы точно повторяют внешние очертания, изгибы и выступы (профиль) модели. Эту пластинку неподвижно укрепляют на рычажке над токарным кругом.
Когда станок вертится, масса, положенная на гипсовую форму, прикасается к шаблону, и его края снимают ненужные слои массы там, где должен быть желобок, и оставляют ее там, где на тарелке или чашке должна быть выпуклость. Мастер, направляя шаблон, обрабатывает внешнюю поверхность сосуда. Когда тарелка или чашка выточена, гипсовую форму снимают со станка. Масса подсыхает, и ее осторожно снимают с формы.
Теперь у нас уже готова настоящая тарелка или чашка, только она еще очень хрупкая, потому что масса еще не обожжена. Ее обжигают первый раз при небольшом огне -- в 800°. От этого огня масса становится розоватой. Теперь нашу тарелку или чашку надо покрыть глазурью. Глазурь делается из каолина, кварца, шпата и мела, размолотых в мелкий порошок и разведенных водой. В эту мутно-белую глазурную жидкость окунают сосуд. Вода быстро высыхает, а на стенках сосуда остается тонкий слой глазури. Он заблестит после обжига.
Печь, в которую заглядывал когда-то д'Антреколль, была "лежачая". Топка была устроена в одном ее конце, и огонь шел по печи в другой конец, где была труба. Бетгер и Виноградов строили "стоячие" печи. Топка была в самом низу печи, и огонь поднимался в печи прямо вверх, в трубу, устроенную над топкой.
Теперь печи строят с "обратным пламенем". Несколько топок с разных сторон одновременно бросают пламя внутри печи. Пламя подымается вверх, ударяется в кирпичный верхний свод, падает вниз и сквозь отверстия в полу печи выходит в кирпичные трубы, устроенные в стенках печи. По этим трубам оно подымается во второй этаж печи, оттуда в третий и, наконец, по большой трубе выходит наружу.
В первом этаже жар бывает самый сильный - 1300 или 1400°. Здесь обжигают глазурованную посуду. Во втором этаже, где жар слабее, обжигается еще не глазурованный фарфор и прокаливаются шпат и кварц, а в третьем - особо тонкий не глазурованный фарфор.
Посуду перед обжигом заключают в глиняные коробки - капсели. Рабочие входят в печь и устанавливают одну капселю на другую высокими столбиками. Между столбиками оставляют место для прохода пламени.
Когда все капсели поставлены, дверь в печь закладывается кирпичами и замуровывается простой глиной. Только на высоте человеческого роста оставляют в ней окошечко - "глазок". В это окошечко вмазывается кусок слюды.
Потом начинают топить печь.
Обжиг фарфора дело трудное. Недаром китайцы хранили обжиг в тайне и мандарин не допускал д'Антреколля к печам.
- Что же тут трудного? - спросит иной читатель. - Нужно только нагреть печь до той температуры, при которой каолин сплавляется со шпатом и кварцем, - и дело с концом.
А как узнать, какая температура в печи? Никто не посоветует вам всунуть в печь руку с градусником. И руке и градуснику придется плохо. Ртуть закипает при 360°, а фарфор обжигается при 1400° С.
Однажды холодной ночью кошка забралась погреться в третий этаж горна, улеглась между капселями и уснула. А горн был уже загружен посудой. Утром рабочие замуровали дверь и начали топку.
Обжиг кончился, печь остыла, горновые стали выбирать посуду из печи. Смотрят - а на полу лежит маленький обугленный череп.
Это произошло в третьем этаже горна, где температура бывает 800°. А если бы кошка забралась в первый этаж, где жар еще больше, - так и черепа не осталось бы, он сгорел бы начисто.
Жар в горне так велик, что раскаленные кирпичи, капсели, фарфор - все светится, сияет ярким, нестерпимым пламенем. У д'Антреколля сразу полились слезы, едва он взглянул в печь.
Китайцы проделывали в своде печи маленькие окошечки и прикрывали их черепками. Обжигальщик влезал на печь, просовывал в окошко железную палку и сдвигал крышку с верхней капсели. Если фарфор сиял молочно-белым светом - пора было кончать топку.
Обжигальщик прикрывал лицо от жара глиняным щитком. Железная палка жгла ему ладонь. А вдруг он уронит палку на раскаленный фарфор? Вдруг у него в глазах пойдут зеленые круги и ему привидится невесть что?
Неверное это дело - измерять температуру на глаз.
Теперь мы иначе измеряем температуру в фарфоровой печи.
Внутри печи, перед слюдяным окошечком, поставлены пироскопы. Это маленькие белые конусы или пирамидки из фарфоровых масс. Каждый конус плавится при особой температуре. Они похожи на фарфоровые пальцы, торчащие кверху.
Когда печь топится, обжигальщик поглядывает в глазок. Вдруг он замечает, что один фарфоровый пальчик согнулся. Это значит, что температура в печи дошла до того градуса, при котором этот конус должен расплавиться. Если конус сделан из массы, которая плавится при 800°, - значит, температура в печи 800°.
Смотрит обжигальщик в глазок и видит - загнулся еще пальчик, который плавится при 1000°, а вот и тот пошатнулся, который при 1200° сгибается.
Так узнает обжигальщик, какая температура в печи.
Но и этот способ несовершенный.
Поставленные в середину печи конусы неясно видны в окошечко. Их застилает дым. Обжигальщик может ошибиться. Глаза утомляются и слезятся, глядя на пламя.
Лучший измеритель температуры в печи - пирометр. Две проволочки из разных металлов спаяны концами. Когда проволочки нагреваются, в узелке спая возникает электрический ток. Ток бежит по проводу к гальванометру и отклоняет его стрелку. Чем выше температура, тем сильнее ток, тем больше отклоняется стрелка.
Проволочки заключены в огнеупорную трубку и просунуты внутрь печи. А гальванометр может находиться где угодно, хоть в кабинете инженера на другом этаже. Его стрелка верно и точно отметит температуру в печи. Не нужно заглядывать в окошечко горна, не нужно даже подходить к печи - достаточно посмотреть на стрелку гальванометра.
Но знать, какая температура в печи, это еще не все. Гунгер тоже по-своему следил за температурой, а у него посуда выходила то желтая, пузырчатая, то закопченная, словно посыпанная углем.
И у нас выйдет такая, если мы не знаем главного секрета обжига.
А секрет этот в горении топлива.
Дрова, сгорая, превращаются в уголь. Если в топке много воздуха - уголь сгорает начисто, без дыма и копоти. Если воздуха недостает - частички угля не сгорают, они вылетают в трубу вместе с нагретым воздухом. Из трубы валит густой черный дым.
Если мы пустим много воздуха в топку фарфоровой печи, у нас будет окислительное пламя, то есть горение произойдет при излишке кислорода.
При окислительном пламени все топливо расходуется без остатка, зато от излишка воздуха может пожелтеть и вспузыриться фарфор.
Если мы закроем доступ воздуха в топку, горн наполнится дымом, несгоревшие частицы угля понесутся в трубу. Такое пламя называется восстановительным.
При этом пламени расходуется много лишнего топлива, а посуда может выйти из огня закопченная, словно посыпанная угольной пылью.
Как же быть? Нужно давать в топку ровно столько воздуха, сколько требуется для горения, не больше и не меньше - без излишка и без недостатка. Такой огонь называется нейтральным.
Обжиг ведут так: сначала дают окислительный огонь, пока температура не поднимется до 800°. Потом переходят на восстановительный огонь. Когда температура поднимется до 1200°, начинают регулировать подачу воздуха, чтобы огонь стал нейтральным.
В прежнее время обжигальщик выскочит, бывало, на двор, поглядит на дым из трубы, какой он - черный или желтоватый, струится он или поднимается клубами - и бежит обратно к топке.
- Митька, открывай заслонку! - кричит он подручному.
У печи - жара невыносимая. Обжигальщик и сапоги скинул и ворот расстегнул. Выскочит на мороз - так даже дыхание сопрет. А с мороза - опять в жару.
Вредное это было дело, и работа неважная - на глазок.
Теперь за огнем в горне следит удивительный умница - аппарат "Дуплекс-Моно".
Небольшой черный ящик висит на стенке, раскройте этот ящик - в нем стеклянные трубочки, резервуары с жидкостью, - целая лаборатория. "Дуплекс-Моно" высасывает из горна раскаленный воздух, охлаждает его и анализирует его состав, как самый лучший химик. Он не только анализирует, он записывает тут же на бумагу, какое количество углекислоты содержится в эту минуту в горновом огне.
Взглянет на эту запись сотрудник, ведущий обжиг, и сразу увидит, сгорает ли топливо целиком, не надо ли подбавить воздуха в топку. Он скажет по микрофону свое распоряжение истопнику, а тому горя мало - подбросил дрова в топку, прикрыл или приотворил заслонку, и жди следующего распоряжения.
Сотрудник, ведущий обжиг, сидит в кабинете. Его окружают верные помощники - пирометр, "Дуплекс-Моно", часы, микрофон. Его дело - следить за аппаратами и внимательно слушать, что они ему говорят. Они доносят ему обо всем, что творится в печи. Ни дым, ни огонь теперь не испортят фарфор.
После обжига печь остывает два-три дня. Потом дверь размуровывается, из печи выносят капсели, открывают их и вынимают фарфор.
Тогда посуда поступает в живописную мастерскую. Фарфоровые, или "огненные", краски, как их называл Виноградов, делаются из окислов металлов. Окислы железа дают желтые и красные краски, медь дает зеленые, кобальт - синие, марганец - фиолетовые.
Все другие краски - неметаллические - не выдерживают огня при обжиге. Они выгорают.
Фарфоровые краски мелко растирают, подбавляют к ним стекловидный, легкоплавкий порошок - флюс, разводят их на скипидаре и кисточкой наносят на фарфор. При живописном обжиге в 800° флюс расплавляется и, проникая в краску, прикрепляет ее к поверхности фарфора так, что краска блестит и уже никогда не отмоется.
Это надглазурная, или муфельная, живопись. Но можно расписывать фарфор иначе, до того как его покрыли глазурью и обожгли в горне.
На необожженную посуду краска наносится пульверизатором-распылителем, а не кисточкой. Д'Антреколль видел, как китайцы-живописцы "обдували" свои вазы краской, дуя в трубочку с чашкой на конце. В чашке и была краска, растертая в порошок. Теперь краску распыляют при помощи сжатого воздуха, проведенного по трубам в мастерскую.
Покрыв фарфоровую вещицу краской, ее глазуруют и обжигают в горне.
Подглазурные краски выдерживают еще больший огонь - 1200-1400°. Таких красок не много. Некоторые из них делаются из ценных металлов: розовая - из золота, черная - из иридия. Подглазурная живопись дороже муфельной.
Сегодняшние чудеса
В заводском музее вам покажут вещи, которые, бывало, приводили в восторг дам-посетительниц. Дамы закатывали глазки, утирали слезы умиления кружевным платочком и нежно всхлипывали:
- О, какая красота!
Вам покажут белый фарфоровый букет. Цветы разложены узором на голубой пластине. Розы, георгины, гвоздики сделаны в натуральную величину. Просвечивают жилки на лепестках, вокруг пестиков трепещут нити тычинок.
Мастер Иванов трудился над этим букетом чуть ли не всю жизнь. Он унес в могилу тайну букета. С тех пор никому не удавалось сделать так тонко фарфоровые цветы.
Потом вы увидите большую статую из матового фарфора. Это "Офелия" работы Каменского. Вам скажут, что это самая большая статуя, которую когда-либо сделали из фарфора в России. Она ростом с человека.
Вам покажут также балерину, стоящую на одной ножке на самых кончиках пальцев, и объяснят, что эту фигурку неимоверно трудно обжечь. Ножка то гнется, то трескается в обжиге.
Все это вчерашние чудеса. Все эти вещи было сделать трудно - не легче, чем исполнить заказы богдыханов.
Сколько стараний приложил мастер Иванов, чтобы собрать свои цветы лепесток к лепестку! Тычинки из фарфоровой массы, верно, крошились у него в руках.
Сколько тяжелых "Офелий" пришлось перетаскать в горн, пока добились, что хоть одна статуя вышла без трещины! Сколько балерин выбросили в лом из-за погнувшейся ножки!
Невольно спросишь: а стоило ли так надрываться?
Зачем было делать все эти вещи из фарфора?
Затем, что из фарфора их сделать труднее всего.
Люди заставили фарфор подделаться под другие материалы. А ведь каждый материал красив, если он похож сам на себя. Китайцы и старые русские мастера понимали это. Их фарфор белый, блестящий, его формы плавны и округленны. Он красив.
А эти "вчерашние чудеса" не похожи на фарфор. Фарфору придали формы, которые ему не свойственны, и он до сих пор бунтует против этого насилия.
Фарфоровый букет приходится хранить под стеклянным колпаком на особом рессорном столике. Любое сотрясение пола может повредить фарфоровые тычинки. Ножка балерины отламывается от пьедестала, если мимо завода проедет тяжелый грузовик. "Офелию" приходится мыть горячей водой с мылом, потому что неглазурованный фарфор вбирает в свои поры пыль и становится серым.
Фокус не искусство. Очень трудно, например, писать ногой. А есть такие фокусники - зажмут перо пальцами ноги и пишут. От этого они еще не делаются писателями.
Теперешние художники не занимаются фокусами. Их фигурки стоят на двух ногах и не ломаются, не трескаются в обжиге. Художники показывают людям свойства фарфора: его белизну, блеск, плавность форм. Перед ними стоят иные трудности - те же, какие преодолевает все советское искусство. Нужно сделать вещи, которые выразили бы великую борьбу за нового человека в нашей стране. Нужно сделать вещи простые, красивые и убедительные, нужно запечатлеть в фарфоре образы лучших людей нашего времени.
Вот фарфоровая скульптура: Ленин на трибуне говорит речь. Он в зимнем пальто, с шапкой в руке. Видно, приехал на рабочий митинг или на проводы красных отрядов на фронт гражданской войны. Вся его фигура стремится вперед, глаза смотрят вдаль. Он говорит о грядущей победе социализма во всем мире.
Вот большой фарфоровый бюст Сталина. Рядом с ним бюсты Кирова, Калинина, Ворошилова и Максима Горького. Их черты знают и любят все народы Советского Союза - и ненцы-охотники в далеких северных тундрах и узбеки-хлопководы в своей солнечной стране. Много таких бюстов выпускает фарфоровый завод, а все не хватает.
В советских витринах музея множество ваз, тарелок, чашек и фарфоровых фигурок. Посмотришь эти изделия - словно прочтешь всю историю нашей Родины за годы, прошедшие с Октябрьской революции. Сколько тут нового, интересного, красивого!
Вот две фигурки: рабочий-красногвардеец с винтовкой и матрос с красным знаменем. Такие смелые, решительные люди стояли, верно, на страже у Смольного в историческую ночь на 25 октября 1917 года.
А вот красный партизан шагает по снежным сугробам. Он в овчинном тулупе, в валенках, с самодельным обрезом за спиной, но на шапке у него уже блестит красная пятиконечная звезда. Он вступил в Красную Армию и в ее стройных рядах будет сражаться с белыми.
Вот и сам герой гражданской войны - Чапаев. Он мчится на бодром скакуне, бурка его развевается по ветру, на лице решимость, отвага, воля к победе. Сколько поражений нанес он белым своими смелыми, быстрыми, как вихрь, налетами!
А вот вещи, сделанные в те дни, когда Юденич стоял под Петроградом и в городе было так мало хлеба, что каждую его корку приходилось беречь для бойцов. На тарелке красивая, четкая надпись: "Кто не работает - тот не ест!" Рядом с этой тарелкой стоит фигурка девушки-милиционера с винтовкой за плечом. Такие девушки охраняли тогда революционный порядок в осажденном городе, потому что все мужчины ушли на фронт. С усмешкой поглядывает фарфоровая милиционерка на другую фигурку - на буржуйку